Байки Треуха: Сухая дочь
Треух в тот вечер долго молчал, будто выбирал, с какого конца начать. Потом сказал: — А расскажу-ка я, как сам чуть туманом не остался, как меня вот этот вот куст спас.
Шёл я, значит, через старую рощу за Широкой Балкой, где дубы такие корявые, что аж на людей похожи. И вот стоит там один — дуб-не дуб — не пойми что. Кора вся ссохлась, ветки торчат, как рёбра. А на самой нижней ветке сидит она. Сухая Дочь. Я её сразу узнал, хоть и не видал раньше — потому узнал, что вроде женщина, а вроде и лист прошлогодний.
И я аж замер, потому что вспомнил тут же: рассказывали люди про такую. Мол, живёт в старых рощах Сухая Дочь — сама вся маленькая и как лист сухой на ветру колышется и имена шепчет. Я тогда слушал да посмеивался — мало ли чего старики наплетут. А тут стою — и вижу, что всё оно так и есть, как сказывали, один в один. Вроде дитя, а вроде и лист прошлогодний, тот, что всю зиму под снегом пролежал. Кожа — если кожа это — вся в трещинках, да прожилках прозрачных. Сидит и шепчет. Тихо так, будто не мне, а себе самой. И слышу — имена она бормочет-перебирает. Нездешние, странные имена. Вдруг слышу — моё имя. Треух, говорит. И глаза на меня поднимает. Как будто узнала меня.
Ну и всё. Знал же я, что нельзя своё имя слушать. Всё, думаю, пропал… И точно — стою я и чувствую, как закипаю весь, как вода в чайнике, только жара нет. Внутри — мелкие такие пузырьки поднимаются снизу вверх, и с ними я в прохладный белый туман превращаюсь. Смотрю на себя — только ноги стоят на земле, а ни головы, ни тулова нет. А потом уж и ноги пропали. А вот мысли — мысли, они дольше всех держались, всё ещё соображали что-то, пока тоже все не растворились в тумане. Я ещё удивился: почему мне не страшно совсем, а наоборот, будто снял сапоги после долгой дороги. А потом и это пропало.
Дальше — не помню, сколько провисел туманом. Может, час, может, три года. Помню, плыл над оврагом, цеплялся за кусты, комаров путал-сбивал с дороги — не люблю я их, комаров этих… в лощинах прятался, чтоб ветром не разметало. Раз, помню, стадо какое-то шло напролом через рощу — я возьми да и заклубись погуще над молодыми кустами, спрятал их, чтоб не потоптали ненароком. А в стаде том корова была одна сильно смышлёная — посмотрела на меня эдак с укором, мол, знаю, что ты за туман такой, и чихнула «на правду».
Испугался я не на шутку: вдруг меня корова заразила чем? Как теперь отличить, где я, а где чих коровий? И понял я тут, что хватит — пора обратно. И стал собираться.
Самое тяжёлое было вспомнить мысли свои. Самые обычные мысли — про огород, про рыбалку, про дрова — казались дурацкими до невозможности. И всё время лезла мысль про траву сочную да молоко со сливками. Чую — не моя мысль, а сделать ничего не могу. Затягивает меня в молоко это. Тогда собрался я и как будто бросил нитку крепкую сюда, к костру. Зацепилась она за вот этот вот самый куст. И говорю я, значит, кусту: помоги, мол, не дай нитке сорваться, растащило меня по оврагам-буеракам, сам не соберусь. Чувствую — держит кустик. Крепче держит, чем веткам его тоненьким положено. Тут и стал я по нитке подтягиваться да собираться помаленьку: сперва очертания, потом кости, а там и до самой требухи.
Только вот что странно. Собрался я — а вроде как лучше прежнего. Сплю теперь крепче, хоть и снится всякое. И к печи подхожу без опаски, хотя после Рябины Завиральной, сами знаете, зарёкся. И вот что удивительно — у меня в доме теперь всегда есть молоко, а откуда оно в пустых горшках берётся — неведомо.
С тех пор как мимо той рощи хожу — так и кланяюсь в пояс.
