Байки Треуха: Лесовёрт

По малину я тогда шёл, это точно помню, лукошко при мне было. Ходил-ходил по лесу, а никак малины не найду. Ладно, думаю, возвращаться пора. Иду себе домой. Тропинка прямая, место знакомое — с детства хожено: вот овраг, я его как облупленного знаю, тут ещё в детстве в ручье раков ловили. Иду вдоль оврага — а за ним мостик должен быть, старый, с одной доской шаткой, а за мостиком — тропка. Дохожу — а мостика нет. Вместо мостика — озерцо. Подхожу ближе — озерцо-то тоже, знакомое: тут карась знатный, ошибиться не могу, вон и камень с него приметный, плоский такой, на нём ещё лягушки любят сидеть. А за озерцом тропинка должна быть, ан нет, нет тропинки. Только Дальнее Поле — оно ж в другой стороне вовсе, туда идти да идти. А тут — вот оно, пожалуйста, у озерца стоит, будто всегда тут и было.

Я, значит, обратно повернул, к оврагу. А оврага уже и нет.

Вот так и проходил я, почитай, часа три: место за место цепляется, всё знакомое, а не на месте, будто кто взял и переставил-перемешал всё как дитё пятнашки. Понял я, что дорогу не найти, а и найдёшь — без толку — не приведёт она куда надо. Да и устал я плутать. Смотрю: полянка — небольшая, ровная, пенёк мхом покрыт. Я и сел на пенёк передохнуть, лукошко рядом поставил. Смотрю — чудеса чудные: вокруг всё ходит, местами меняется — вот тут участок леса стоял, а теперь на его месте поле, и оно не выросло, не появилось — оно, считай, приехало, как воз подвинули. Рядом озерцо мимо проплыло — не вода потекла, а всё озеро целиком, с камнем этим плоским, с лягушками и цаплей, сдвинулось на новое место, будто его на подносе несли.

Неужто лесовёрты играются?! Только они такое учудить могут. Смотрю — а поляна-то, на которой я сижу, — она одна как вкопанная стоит, а вокруг неё вся эта карусель. Сижу я, значит, гляжу на всё это безобразие, да чувствую — что-то у меня под самым седалищем неладное творится. Глянул вниз — а из земли, рядом с пеньком, корешок торчит, тоненький такой, вроде бы обычное дело, у пней корни наружу лезут, мало ли. Только этот не лежит смирно, как корню положено, а этак пошевеливается — то свернётся колечком, то распрямится, то опять свернётся, будто пальцами по земле постукивает  в задумчивости. А у меня в голове крутится то ли песенка, то ли считалка:

Где-то прыгал,
Где-то бегал,
Стариной своей скрипел…
День длиннее, ночь — короче.
Хоть старался что есть мочи,
Но, похоже, не успел…
Кто построил лес по кругу,
Стариной своей тряся?
Кто озёра двинул к югу?
Кто послал на север вьюгу,
К небу корни вознеся?

Что это за слова у меня в голове? Я в жизни никогда не сочинял, не моё это… И тут дошло до меня — не на пне я сижу, а на самом что ни на есть Лесовёрте! — Его это песня… Испугался я тогда — вдруг он обидится-осерчает, что я на него без всякого уважения задом уселся. Испугался, а встать боюсь — вдруг и меня Лесовёрт закрутит? Решил — буду сидеть тихо, авось обойдётся. Долго я так сидел, не скажу сколько. Счёт времени потерял совсем. Замер, не шевелюсь. Ноги затекли, зато откуда-то начинаю понимать, что на месте находится, а что — нет. Видно, мысли Лесовёрта мне передаются. — Ох, думаю, — если у меня мысли Лесовёрта, то у него теперь что? — мои, получается? О всякой мелочи житейской, о чае с малиной, да о том, как в малиннике медведя не потревожить.

И тут — слышу, неподалёку рёв стоит, да такой, что аж листья дрожат. Гляжу — медведь сидит и башкой крутит, ничего понять не может. Малинник-то у него, видать, только что из-под лап уехал, а на его месте — сухая полянка с муравейником, и медведь стоит носом в муравейник, а куда малина подевалась — не поймёт. Он — к малиннику, а малинник от него всё дальше, а ко мне — всё ближе. Медведь ошалел совсем, рычит, — то в одну сторону кинется, то в другую. А я сижу и думаю: это ж, поди, Лесовёрт мою мысль подхватил — я как раз перед тем про малину думал, да про медведя, будь он неладен.

Нужно, думаю, как-то Лесовёрту помочь, а то, если он мои думки думает, то всё так перепутается, что и не выйти мне никогда отседова, да и медведь ополоумевший в лесу совсем ни к чему. И как мысль какая появляется житейская, я её эдак в сторонку отодвигаю — мол, подожди, я тебя потом додумаю. В голове моей от этого не то чтобы прояснилось, скорее наоборот, но начал я видеть, как Лесовёрт видит.

А видит он, я вам доложу, чудно́. Не так, что вот дерево, вот куст, вот озеро — предмет за предметом, как я всю жизнь привык, глазами по очереди обшаривать. У него всё разом видится — да не по месту, а как бы… по созвучию. Вроде того, как песню складывают: тут слово, а там ему в рифму другое просится, само тянется, хочешь не хочешь. Камень плоский к лягушкам в рифму. И весь лес он как одну песню слушает, огромную, без конца-края, и только следит, чтоб не сбивалась она, чтоб рифмы не путались, где чему звучать. А как собьётся где — то ли ветром нездешним, то ли человеками бестолковыми, — так у него сразу слух режет, и он спешит так всё переставить, чтоб опять складно легло.

Тут-то я и смекнул, откуда у меня беда приключилась. Я ж как шёл — ни о чём не думал, то есть, как обычно, думал вразнобой, о том, о сём, обо всём сразу и вперемешку, без строя, да и без особого смысла. Вот эта бестолковка-то в его песню и вклинилась. Все скопом, не в лад, он и кинулся разбирать, куда что пристроить, да с моими-то мыслями разве сладишь, я сам в них порядка не вижу, а он и подавно. Оттого-то весь лес и пошёл кувырком: он под мой разброд подстраивался, бедолага, а разброд подстроить — дело гиблое.

А тут же, как назло, куст малиновый мимо меня проплывает и берёт курс на медведя. Гляжу я на него — а он весь красный, спелый, ягода к ягоде, и рука сама тянется — хоть бы горсточку, а лучше две, а ещё лучше полное лукошко. И с верхом, чтобы варенья хватило с Марципаном поделиться. Стоило мне так подумать, куст этот дрогнул, будто не знает, куда ему теперь тянуться: не то к медведю, не то ко мне. Тут я испугался не на шутку — если я его сейчас своим хотением перетяну, никакого лада в лесу не будет. Всё пойдёт наперекосяк. Ну, думаю, ладно уж, забудь про малину, дурак, потом раздобудешь как-нибудь, не последний день живёшь. И насильно так, скрепя сердце, мысль эту в сторону от себя оттолкнул, как давеча с прочими делал, — мол, нет её, не было, не надо мне ничего. И говорю вслух для верности: куст! Куст — давай обратно, к медведю. Так! Теперь оба вместе — правее и прямо!

Видно, понял Лесовёрт, где ошибся, и давай всё быстро назад раскручивать. Озеро влево пошло, рощица дубовая — вперёд и направо, озеро вернулось, малинник — шасть! — обратно медведю под нос, тот аж от неожиданности сел. Дальше дело заспорилось, и вот чувствую — всё на своё место вернулось. Встал я, гляжу — овраг мой, родной, пологий, каким и должен быть. И мостик на месте, доска та же шаткая. Встал я с пенька быстренько, пока всё опять не закрутилось, да и припустился домой, даже лукошко позабыл.

Подхожу к дому и думаю про то, как это Лесовёрт созвучием леса управляет и как это так, что я без малины остался? Неужто я никак с малиной не рифмуюсь?  Может, Лесовёрт ошибся? Не так песню сложил? Иду, ворчу себе под нос — и уж почти до калитки дошёл, как глядь: у крыльца, будто кто оставил, стоит лукошко. Моё, то самое, забытое, — я его по щербинке на боку узнал сразу. А в нём малина, полнёхонько, с верхом, свежая, будто минуту как сорвана.

И с тех пор, сколько раз мимо того места ни ходил я, — пенька того больше не находил. Овраг на месте, мостик на месте, а пенёк — как корова языком. Видно, ушёл Лесовёрт в другие места играться. А может, обиделся, что я его мыслями своими житейскими засорил-запутал, да решил от греха подальше передвинуться, где потише. А может, он меня заместо себя и оставил — ведь с чего  у меня с тех пор то дровишки лишние в поленнице заведутся, то яйцо в курятнике сверх счёта? Люди спрашивают, а я только посмеиваюсь да плечами пожимаю — мол, само как-то.