Байки Треуха: Хохолка
Треух в тот вечер всё поглядывал вверх, будто вспоминал что-то, что над головой летало. Потом сказал: — А хотите, расскажу, как я сам под Хохолку попал? Только чур не смеяться — дело нешуточное было. Я после того три дня как чумной ходил.
Дело было по весне, когда снег уже сошёл, а трава ещё не поднялась — самое такое голое время, когда далеко видать и звук далеко идёт. Шёл я через выгон, где раньше стадо гоняли, а нынче пусто, одни кочки да прошлогодний бурьян. И вдруг слышу — свист. Тонкий такой, будто кто-то на дудке-пищалке балуется. Поднял голову — а надо мной птаха вьётся. С виду — воробей воробьём, серенькая, невзрачная, только на голове хохолок торчком, как гребешок петушиный, только маленький.
Я на неё и не подумал — мало ли птиц над выгоном летает. Пошёл себе дальше. А она — за мной. Кружит, кружит, всё ближе спускается. Я рукой махнул — отстань, мол. А она возьми да и закричи прямо надо мной. Не свист уже, а крик — резкий такой, будто кто железом по железу провёл. И такой в этом крике был звук, что у меня аж в ушах зазвенело, и в глазах на миг потемнело, будто солнце кто заслонил.
Постоял я, тряхнул головой — вроде отпустило. Пошёл дальше, будто ничего и не было.
А вот дальше-то и началось. Прихожу домой — есть охота, спасу нет, с утра не евши. Полез в печь, где всегда горшок со вчерашней кашей стоял. Нет горшка. Ищу — по всей избе искал, и под лавкой, и в сенях, — нет нигде, будто и не было никогда. А ведь я своими руками его туда ставил! Зато другой горшок стоит. Как мой, точь-в-точь, но не мой, чужой горшок. И пустой. Что за напасть? Кто горшок мне подменил? Плюнул, думаю — ладно, само найдётся. Пошёл к соседу, может у него найдётся похлебать чего.
Иду — а дороги не узнаю. Веришь, нет — та самая дорога, по которой сто раз хожено, а я стою и не пойму, куда сворачивать. Направо изба вроде соседская, а вроде и нет, не та вроде труба. Налево — тоже сомнение берёт. Постоял, покрутился — и сам не заметил, как обратно к своей избе вышел, хотя шёл-то совсем в другую сторону.
Ну, думаю, устал, не выспался. Дай, думаю, посижу, соберусь с мыслями. Сел на завалинку, вздохнул поглубже и хотел уже сам себя вслух назвать — знаете, как это бывает, когда сам с собой разговариваешь, ободряешь себя, — и тут запнулся.
Не идёт имя. Хоть убей. Вроде вот оно, на языке крутится, а взять не могу, будто рукой в карман пустой лезешь. И шаришь ты в этом кармане и находишь дырку. И кроме дырки — ничего. Кто я? Как меня? Сижу, потею, а в голове — пусто, будто выскоблили.
Тут-то меня и проняло. Вспомнил я про Хохолку — рассказывали мне про такую, да я всё мимо ушей пропускал, думал, бабьи сказки. А вот оно как оборачивается, когда крикнет она над тобой: еды не найдёшь, дороги не найдёшь, а под конец и себя самого не найдёшь.
Три дня я так и промаялся. На второй день сосед мимо шёл, окликнул меня по имени — я аж вздрогнул, будто чужое слово услышал, хоть и моё оно было. Кивнул ему, а сам чувствую — не моё имя, будто шапку чужую надел, впору вроде, а не своя. Кашу так и не нашёл — видно, и вправду не было её, привиделась мне, что ли, или Хохолка и её с собой прихватила, кто её знает. Соседи меня кормили, спасибо им, а то бы отощал с голоду, пока сам себя-то разыскивал.
На третий день, под вечер уже, сижу я опять на той же завалинке, где всё началось, — и вдруг чувствую, отпускает. Будто узел какой внутри развязался. Сперва имя своё вспомнил — да так ясно, будто заново родился. Потом дорогу к колодцу вспомнил, потом — что каша всё-таки была, только я её сам, спросонья-то и съел, дурак старый.
С тех пор я на выгон тот хожу с опаской, и как хохолок какой в траве замечу — обхожу стороной. А ту птаху с тех пор зауважал — мала, а власть у неё, будь здоров — забирать у людей то, что они по привычке за своё держат, чтобы, значит, они хоть на три дня почуяли, каково это, когда ни имени у тебя, ни дороги, ни даже каши в горшке.
