Сказ о том, почему у деда Марципана тень задом-наперёд
(байки Треуха)
Трудно стать человеком, который хорош, безупречен, как квадрат, и рукой, и ногой, и мыслью.
— Симонид
Вы, небось, замечали, что у деда Марципана тень — задом-наперёд? Солнце на востоке — тень у всех ложится на запад, а у него — наоборот, да ещё и левая сторона направо заходит, правая — налево. Поднимет правую руку — тень движет левой. Спросите его — только отмахнётся. Но я вам расскажу, откуда это взялось, потому что сам всё это видел.
Жил в наших краях дед один — вредный, нудный, со всеми ругался, за что и прозвали его Почечуем. Лаялся по любому поводу: с соседями, с попом, с мельником, с мельниковой собакой — та вообще ни при чём была. С собственными сапогами ругался, когда не слушались.
А ходили в те времена по земле Переписчики и проводили они перепись населения. Это были существа длинные, тонкие, словно из пергамента. Ходили они беззвучно, и на поясах у них были чернильницы и перья. Переписчики сами не злые, но шутки шутили и страсть как любили смотреть, как человек на них среагирует. Кто спокоен — они мимо проходят. А кто волноваться и шуметь начинает — тому они тихонько в душу заглянут, да и подправят там — кому букву, кому знак препинания. Для тишины и плавности.
Вот они и решили с Почечуем позабавиться: взяли да вывернули его тень наизнанку. Правая сторона налево ушла, левая — направо. Ну, дед от такого взвился — как начал крыть семиэтажным, по матушке, по батюшке, и саму Канцелярию ихнюю припомнил такими словами, что у берёз листья свернулись. Переписчики в душу ему посмотрели и переглянулись: в одиночку с такой работой не сдюжить. Вроде, и хорошая душа, и добротная, и светлая, и по форме равносторонняя, но так написана неаккуратно, что если править, то одному ну никак не справиться. Разделили они тогда Почечуеву душу между собой на четыре части, достали перья — и началась у них правка.
Один свою четверть переписал арабской вязью — тонко, с вензелями, заглядение. Второй расстарался японским травяным письмом — плавно, как веточка ивы гнётся. Третий, из консерваторов, видать, бахнул суровыми древними рунами. А четвёртый, самый из них молодой, на ходу новый алфавит изобрёл — закорючки такие, каких ни в одной книге не видали.
Закончили, отошли полюбоваться. Смотрят: по частям — красота — глаз не отвести. А всё вместе — тарабарщина. Нет между частями связи, а самый центр совсем пустой остался. От этой чехарды кусок души у деда взял да и завял, как герань неполитая. Переписчики почесали затылки, переглянулись и махнули руками: «Ладно, всё равно лучше, чем было. Вышла у нас сложная личность, но ничего, срастётся как-нибудь!» — и растворились в воздухе, даже тень забыли вернуть в первоначальное состояние.
Остался бывший Почечуй на завалинке — бледный, тихий, сам на себя не похожий. Думает весь день о чём-то. А внутри — ни дать, ни взять — сплошной Вавилон, душа сама себя не понимает.
Тут я сообразил, что дело худо, собрал мужиков и стали мы совет держать. Ничего не придумали, пошли за советом к аптекарю нашему. Тот велел деду рот пошире открыть да к солнцу обернуться. Посмотрел он, почесал в затылке и дописал Почечую в душу рецепт марципана, прямо в самую середину. «Марципан, — говорит, — красив, сладок, прост и со всех сторон для души весьма полезен».
Почечуй чихнул — и запахло розами, а в остальном — никакого толку. Фокуса как не было, так и нет.
По счастью, проходил в наших краях один знающий человек — из Странников, что дорожную пыль шагами меряют. Странные они люди — ходят по свету, ищут — кто Крупнейские горы (хотя любой малый у нас знал, что дорог к ним нет, и видеть их можно лишь издалека), кто Голубую Нить, которая сама человеку открывается, когда ей вздумается, а умышленно её ни за что не сыскать. А у этого — подиж-ты… Голубая Нить вокруг запястья свернулась и как будто спит себе тихонечко… Поняли мы тогда, что не простой он человек и ну упрашивать — помоги, мол, мил-человек, Почечую.
Сначала не хотел он соглашаться — чужая душа, говорит, потёмки. А в потёмках, говорит, я шарить не привычен.
— Да нет, говорим, — светлая у него душа. Светлая и на все стороны равносторонняя.
— Да не может быть!
— Точно! Переписчики точно так сказали.
Любопытно ему стало, что за душа такая равносторонняя, он и согласился. Посмотрел на письмена Переписчиков да на рецепт марципана в центре, усмехнулся в бороду и говорит:
— Вы всё правильно сделали. Рецепт марципана — он хоть и прост, но части разрозненные соберёт так, что душа радоваться будет. Это, говорит, как люди, даже если разные шибко, а за столом с самоваром завсегда поладят. Только вы одного, говорит, не учли. Чтоб рецепт как лекарство для души сработал, нужно на лечебном латинском парлансе слов добавить. — Это как так? — А вот так: В начале нужно поставить «Rp.:» — возьми, то есть.
Так он и сделал. В конце рецепта марципана дописал «D.S:» — выдай, обозначь. И, с новой строки, «Pro anima» добавил — для души, значит. И как он это написал, в тот же миг внутри Почечуя всё сразу задышало, задвигалось и ожило.
Почечуй переменился — стал спокойным, вдумчивым и весьма приятным в общении, хоть и говорит иногда непонятно, то по-ненашему, а то по-учёному. Почечуем его звать быстро отвыкли, и стал он с тех пор Марципаном.
Он за версту чует, где у людей или вещей, как он говорит, нарушен фокус. Придёт, прищурится на разругавшихся соседей и скажет: «В вашем споре смысловой центр отсутствует. Миритесь». И ведь мирятся.
А вот с географией и часами у него всё задом-наперёд — это от вывернутой тени. Корова ушла на север — дед уверенно шагает на юг и приводит за рога. Со временем вышло ещё забавнее: назавтрашний ливень предскажет в деталях, а с кем обедал полчаса назад — не помнит. И говорит иногда, задумавшись, что детство его, по всей видимости, наступит только в следующем году.
А стоит ему присесть на завалинке — воздух вокруг густеет и начинает пахнуть печёным миндалём и флёрдоранжем. Ну а если дед чихнет от табака забористого да душистого — по округе разносится такой чистый аромат розовой воды, что бабы сбегаются со всей улицы, просто чтоб пазухи надушить.
А тень у деда так и осталась задом-наперёд. Он и сам уже не замечает.