Пузырная Карпа

Был у нас на краю села старый пруд — не то чтобы большой, а так, средний, ряской по краям затянутый, зато рыбный, дед мой там ещё Три кота. Цифровая графика из серии Байки Треуха.карасей таскал корзинами. Сидим мы как-то с Марципаном у пруда этого, рыбу ловим.

— А знаешь, — говорит, — отчего луг, на котором мы сидим, называется Заливным?

— Нет, отвечаю. Отчего?

— Оттого, что водится тут, в камышах да осоке, сама Пузырная Карпа, называемая ещё Заливной Рыбой, потому как заливает она знатно. Но ты Заливной-то её не называй — обидеться может. Истории она рассказывает такие, что оторваться невозможно, но слушать, а особливо в руки брать её никак нельзя. Кто это сделает, тот на рыбном наречии станет разговаривать дня три, а то и всю неделю.

— Да ладно тебе, — говорю. — Чего это она Пузырной зовётся, если заливает?

— Отчего Пузырной зовётся? А вон, сам посмотри — вон она самая.

Гляжу — а по воде, по самой поверхности, что-то катится. Не плывёт, а именно катится, как колобок по дорожке, только колобок этот весь из пузырей слеплен, крупных таких, с кулак, один на другом. Пригляделся я — внутри — рыба, и рыба эта, доложу я вам, не абы какая. Карпа. Пятнистая вся, чешуя с отливом, усы торчком.

Катится она, значит, по воде, пузыри под ней лопаются да новые встают, а она хоть бы хны — сидит себе внутри, будто в карете едет, только карета из пузырей да пены. И прямо к нам плывёт. Ну, я, недолго думая, сачок свой схватил, подцепляю, а она увернулась, только пузырь один лопнул да брызнул мне в лицо холодной водичкой, будто нарочно посмеялась. Другой раз — тут уж я исхитрился, и обманкой так, как будто накрыть сверху хочу, а сам зашёл снизу, и карпа оказалась прямо у меня в сачке, бьётся, хвостом плещет, но не как обычная рыба, а как будто понарошку. Будто прикидывается, что ей ой-как страшно. А сама, не поверишь, улыбается.

Марципан только руками всплеснул: — Ты бы, — говорит, — поскорее в воду её кинул, покуда она заговаривать тебя не начала. А рыба исхитрилась, из сачка выпрыгнула, да прямо на меня. Я от неожиданности её руками и схватил. Держу её, а она рот свой открывает, и я её будто слышать начинаю. Тихо она так говорит, слов не разобрать почти:

— …наконец-то попался мне человек с руками умелыми да с сачком верным — сколько я тебя, почитай, с самой весны на берегу примечала, думаю, вроде смекалистый. А мне смекалистый-то и нужен…

— Погоди, — говорю я ей, а Марципан меня за рукав дёргает: — Брось её, Треух, брось, покуда цел! Он говорит, а как будто издалека его голос доносится, и смысла почти не разобрать.

А рыба, наоборот, стала говорить чётко и ясно:

— Вот, слушай, мил-человек, историю тебе одну расскажу, недлинную. Жила у нас на дне рака одна, старая совсем, все клешни в мозолях, всю жизнь одно и то же твердила: мол, вон там, за корягой, зарыт клад — не золото, не серебро, а пуговица медная, ещё дедов-прадедов времён, и кто ту пуговицу найдёт да на себя пришьёт — тому все, от последней пиявки до самой Царь-Рыбы, кланяться станут по гроб жизни. Я, каюсь, сама пробовала искать, всё дно облазила — нет пуговицы, может, брешет старая, а может, я плохо искала, у рыбы ведь рук нет, одними плавниками много не наковыряешь. А у тебя бы вот, знаю, наверняка получилось. Я тебе секрет расскажу. Чтобы эту пуговицу найти, много удачи нужно. А для удачи самое лучшее — это поймать Скользкого Петуха. Бегает он по земле, как обычный петух, да из рук выскальзывает, ей-богу. Я сама видала, как поймали его, мальчонка один, — так у него после того целое лето удача была — то пятак на дороге найдётся, то яблоко особо сладкое достанется. А мальчонку этого я сама и надоумила, как Скользкого Петуха найти да изловить, чтобы он из рук не выскользнул. И секрет этому — Колючий Камень. Колючий камень…

Я стою, слушаю, рот раскрыв, а тут — бац! Дед Марципан меня со всего размаха по шее ручищей своей оприходовал. Искры из глаз у меня посыпались, и я карпу из рук выпустил. Она в воду упала, а Марципан в руку палку взял и грозит ей — не подплывай, мол, а не то плохо будет.

Рыба булькнула обиженно, покружила ещё у берега, будто досадовала, что перебили на самом интересном месте, а потом уж чпокнула по воде хвостом и скрылась.

Хотел я тут Марципану высказать про рукоприкладство, да про неуважение, да про пуговицу медную, которую я из-за него, считай, потерял. Нашёл уж и слова покрепче, рот открыл, а выходит: — Буль-буль, хлюп-хлюп.

Сам себе дивлюсь, рукой рот трогаю — вроде всё на месте, язык ворочается, а слова человеческие не идут, только бульканье да хлюпанье, будто я не человек вовсе, а сом усатый. Марципан смотрит на меня, рукой по плечу хлопает, говорит что-то, чувствую, что-то ободряющее, заботливое, но я ни слова понять не могу. Пошёл я домой, объясняться жестами пытался, да кто ни встретит — только пожимают плечами да крутят пальцем у виска. Ни я их не понимаю, ни они меня.

А вечером — котов у меня во дворе трое, обычных, дворовых, — так вот эти коты вдруг ко мне, рассаживаются кружком и глядят так внимательно, будто ждут чего. Может, рыбой от меня пахло? Не знаю. Я им, с горя уже, бульк-хлюпнул что-то — а они, верите ли, мявкнули в ответ, да так, будто поняли меня, кивнули почти по-человечески. Видать, рыбово наречие им ведомо.

Тут-то у нас с ними разговор и завязался — да такой, что я после долго опомниться не мог. Оказывается, коты наши видят то, чего мы отродясь не примечаем. Сначала рассказали мне про плетни, что по ночам скрипят своим языком, будто переговариваются. Про Пугало Криворукое, которое нам прошлым летом в селе все вывески переиначило. Про Шорохов, что вещи по ночам перекладывают да сапоги прячут. А под конец разговора помрачнели мои коты все разом, уши прижали. Появился, говорят, в наших краях недавно кто-то новый, страшный, и назвали его Громкопятом — да так подробно расписали, каков он с виду и чем от него пахнет, что я потом с неделю по вечерам за калитку не казался. Про это дело тоже отдельный сказ у меня имеется, как я его сам на болоте повстречал.

Так и провёл я неделю: с людьми — ни слова толком, одно бульканье, зато с котами моими — разговор пошёл живой, задушевный, будто мне целый другой мир открыли, тот самый, что у нас под ногами всегда был, да разглядеть его человеку не дано.

Через неделю ровно — прошло само, как дед Марципан и обещал. Проснулся я утром, говорю «здравствуй» курам во дворе — и, слышу, по-человечески выходит, ясно да складно. Обрадовался я несказанно, а коты мои приуныли будто — мы, видать, как раз до самого интересного добрались.

С тех пор карпу такую больше не ловлю, хоть и вижу иногда, как пузырится что-то на пруду в сумерках, катается себе колобком да, поди, дожидается следующего слушателя.