О Картах

Летим к горизонту: там занавес красный сквозит беззакатностью вечного дня. Скорей к горизонту! Там занавес красный весь соткан из грез и огня.

Андрей Белый

В библиотеке Академии Лиссабона хранится рукопись без переплёта — двенадцать листов, исписанных почерком, который палеографы датируют концом семнадцатого века, хотя бумага, по заключению тех же специалистов, относится к веку шестнадцатому. Рукопись называется «О навигации к берегам, которые существуют лишь постольку, поскольку…» — на этом месте лист обрывается, далее текст утрачен. Реконструируя логику документа, можно предположить, что продолжение звучало как «к ним плывут» — но это вопрос открытый. Автором рукописи был некий Энрике Соза-Фигейра, морской капитан, списанный на берег по причине того, что он однажды привёл корабль в порт, которого не существовало.

Об этом случае сохранились свидетельства.

Соза-Фигейра объяснял своё обращение к картам в записке, сохранившейся отдельно от рукописи. Там он упоминает некоего Авраама Перейру, converso, торговца пряностями, от которого получил в молодости комментарий к учению Ицхака Слепого из Прованса — мистика двенадцатого века, который, лишённый зрения, разработал систему описания Бога через отрицания и чьи ученики утверждали, что учитель видел больше зрячих именно потому, что не был отвлечён видимым.

В том комментарии приводилось талмудическое положение: «Сон следует за интерпретацией» — то есть не сновидение порождает толкование, а толкование определяет то, чем сон окажется. Соза-Фигейра, человек набожный, принимал церковное учение о преходящей, иллюзорной природе мира дольнего по отношению к миру горнему. Соединив оба положения, он пришёл к выводу, который богословы, вероятно, осудили бы: если видимый мир есть сновидение, то и он должен следовать за своей интерпретацией. Интерпретацией моря является карта.

К сорока годам его каюта на бриге «Санта-Клара» представляла собой нечто среднее между музеем и библиотекой: птолемеевские проекции соседствовали с арабскими портоланами¹, голландские карты с их педантичными береговыми линиями висели поверх испанских, где Terra Incognita занимала половину известного мира. Матросы говорили, что капитан не спит ночами — он читает карты. Они были правы, хотя и не понимали, что именно он в них читает.

Он читал несоответствия.

Каждая карта, понял Соза-Фигейра, описывает не море, а другую карту. Карты Птолемея описывают надежды и воображение греков; Меркатор — тревогу нидерландских купцов о прямых путях и верных прибылях. Берег на карте есть берег, увиденный сквозь страх, жадность или набожность картографа. Следовательно — и здесь он делал карандашные пометки на полях, — следовательно, море, которое соответствует всем картам одновременно, не может существовать. И, по той же логике, необходимо существует море, которое не соответствует ни одной.

Именно это море он и искал.

Его заботил вопрос о том, сможет ли он отличить это иное море от обычного. Его сомнения развеял инцидент, который произошёл в ноябре 1689 года. Бриг «Санта-Клара» вышел из Кадиса с грузом кожи и солью, курсом на Геную. Маршрут был хожен сотни раз. На двенадцатый день плавания вахтенный доложил о земле по левому борту. Соза-Фигейра вышел на палубу, посмотрел в подзорную трубу и увидел гавань — небольшую, полукруглую, с белыми домами, поднимавшимися амфитеатром по склону холма. В гавани стояли рыбацкие лодки незнакомой формы. Над холмом курился дым, а в небе, казалось, летали какие-то металлические, судя по блеску, аппараты.

Он велел войти в гавань и бросить якорь. Несколько матросов сошли на берег и вернулись с рыбой и хлебом, за которые расплатились медью и серебром. Они провели ночь в порту, слышали, как кричат чайки, и чувствовали запах смолы и водорослей.

Утром гавань исчезла.

Не постепенно — не растворилась в тумане и не ушла за горизонт. Она отсутствовала, как отсутствует сон, когда просыпаешься: полностью и без следа. Вокруг было открытое море. Якорная цепь уходила в воду вертикально — якорь лежал на дне, которое, по показаниям лота, находилось на глубине пятидесяти саженей.

Рыба в трюме была настоящей. Хлеб — тоже.

На дознании, обычном в таковых случаях, Соза-Фигейра держался спокойно. Он сказал следующее:

— Я не утверждаю, что этот порт существовал. Я утверждаю, что мы в нём побывали.

Его списали на берег, и остаток жизни он провёл в Лиссабоне, в комнате с видом на Тежу, продолжая собирать карты — теперь уже не для того, чтобы ими пользоваться, а чтобы изучать их противоречия. Незадолго до смерти он продиктовал своему племяннику, студенту-богослову, следующее рассуждение, которое тот записал и впоследствии вложил в рукопись:

«Всякая карта утверждает: вот берег, вот море, вот путь. Но два картографа, глядя на один берег, рисуют два разных берега — и оба правы, потому что берег не существует отдельно от взгляда, который его очерчивает. Более того, сам взгляд способен менять очертания берега. Из этого следует, что существуют такие карты, которые не описывают, а создают.

Я испытал это лишь один раз, но этого достаточно для свидетельства.»

Рукопись без переплёта до сих пор лежит в Лиссабоне. Никто не знает, почему на полях стоят цифры, складывающиеся в координаты, которые один математик двадцатого века назвал «описанием пространства с гибкой метрикой».

Вот, собственно, и всё. Что касается гавани — её ищут. По крайней мере, так принято считать. Хотя, если вдуматься, искать карту, ведущую в место, которое появляется только тогда, когда в него не плывут, есть занятие в высшей степени бессмысленное, чем оно и отличается от большинства человеческих занятий, не ведущих вообще никуда.

¹ Портолан — средиземноморская морская карта, основанная на компасных румбах, а не на математических проекциях; её точность в изображении берегов обратно пропорциональна точности в изображении расстояний.