К
Существовал ли капитан К на самом деле? Легенда о шхуне «Медуза», Сундуке Мертвеца, японской гравюре и странных совах острова Хиос.
Капитан без имени, о котором пишет — с явным недоверием — Ричард Бёртон в рукописном приложении к своим левантийским запискам, не расставался с птицей, бороздил воды Средиземного моря на шхуне “Медуза” и искал некий артефакт, известный как Сундук Мертвеца. Само существование этого капитана, чьё настоящее имя до нас не дошло, есть предмет жарких споров. Огромное количество слухов, легенд и анекдотов, противоречащих друг другу практически во всех деталях, сбивает с толку. Но мы отбросим сомнения. Пользуясь известным рассуждением Честертона о человеческих носах, наличие которых не может быть оспорено несмотря на их видимые различия, мы можем смело заключить, что и наличие противоречий в историях о капитане, которого для удобства дальнейшего повествования мы назовём К, с несомненностью подтверждает факт существования последнего.
Прорицание
Наше первое свидетельство — самое ненадёжное из всех, поскольку восходит не к очевидцу, а к прорицанию, то есть к жанру, в котором ясность не только не гарантирована, но и не считается достоинством. Записано оно было, если верить единственной сохранившей его копии, неким смирнским составителем альманахов в 1819 году — за два года до описанного ниже боя, что само по себе делает его или подлинным пророчеством, или позднейшей подделкой, задним числом подогнанной под уже случившееся; отличить одно от другого не берётся никто из тех, кто эту копию видел.
Согласно одной из легенд, К вовсе не искал этого прорицания и даже не знал о его существовании: альманах со смирнским текстом попался ему случайно, в качестве обёрточной бумаги, в которую лавочник в Ла-Валетте завернул купленный порох. Капитан якобы прочёл текст, пока разворачивал покупку, и то ли из суеверия, то ли от скуки долгого перехода не выбросил бумагу, а хранил её при себе — сперва не придавая значения, а после боя у Крита будто бы достал и перечитал заново, найдя в ней то, чего прежде не заметил.
Другая легенда утверждает, что К, напротив, совершил паломничество в монастырь и там получил наставление столь же туманное, сколько верное.
Как бы то ни было, прорицание гласит, в переводе, неизбежно огрубляющем оригинал:
«Птица потеряет клюв, но отнимет голову у той, что уже без головы родилась дважды; и в тот час, когда голова падёт, откроется путь на месте её отсутствия».
Толкователи — начиная, видимо, с самого составителя, приложившего к тексту растерянный комментарий, — расходятся в том, следует ли понимать «морскую птицу» как метафору корабля или же буквально; сомнение это не разрешено и по сей день, тем более что имя турецкого корвета, «Дениз-Кушу», что означает “Морская Птица”, сделалось известно лишь три года спустя, когда прорицание стало широко известно.
Не меньше споров вызывает фраза «уже без головы родилась дважды» — иные усматривают в ней грубую ошибку переписчика, спутавшего «дважды» с «многократно» и тем самым случайно скрывшего указание на Горгону, которая, помимо одной головы, имела и множество прочих, змеиных; другие же наставают, что ошибки нет и речь идёт именно о двойном рождении — то есть о том, что фигура была без головы задолго до всякого выстрела, а критский случай лишь завершил то, что было предрешено.
Медуза
Известно, что корабль, легкая двухмачтовая шхуна, назывался «Медуза» и под его бушпритом красовалась изящная кариатида резного дерева в виде женской фигуры без головы. Говорят, что изначально голова была и это была голова Горгоны, в полном соответствии с именем корабля, с ярко красными губами, причёской из змей и выражением ужаса на лице.
Голова была потеряна во время небольшой стычки, когда Медуза приняла бой с береговым патрулём неподалёку от северо-западного побережья Крита. Хасан-реис, капитан турецкого корвета «Дениз-Кушу», как это часто бывало в те годы, действовал то ли по приказу Порты, то ли по собственному разумению, что в описываемое время означало примерно одно и то же. Он просигнализировал приказ Медузе остановиться для так называемого досмотра. Для острастки и подтверждения серьёзности своих намерений он сделал обычный в таких случаях предупредительный выстрел. Ядро, выпущенное с корвета — единственная деталь, в которой сходятся почти все рассказчики, — легло не поперёк курса Медузы, а попало точно в носовую фигуру, снеся ей голову единым ударом, не тронув при этом ни плеч, ни груди. Хасан-реис не высказал по этому поводу ни тени раскаяния. Он не воспринимал шхуну как угрозу и не удивился, когда в ответ Медуза бросила якорь и спустила флаг. Хасан-реис принял это за ожидаемый сигнал капитуляции и пошел на сближение. Он не знал, что лёгкая Медуза могла пройти там, где тяжелые глубокосидящие корветы обычно садятся на мель, что и произошло. Как только стало ясно, что Дениз-Кушу обездвижен, якорь Медузы поднялся, а на смену нейтральному тосканскому, на мачте взвился красный стяг с черепом и костями — тогда чёрные флаги ещё не вошли в моду. Медузе даже не пришлось менять позицию: беззащитный нос Дениз-Кушу оказался как раз напротив пушек её правого борта. Бой длился недолго, по одной версии, около четверти часа, по другой — до заката, что не так уж и противоречиво. В результате нескольких точных залпов турецкий корвет лишился своей носовой части и выбросил белый флаг. Капитану и команде было позволено сложить оружие и высадиться на берег на шлюпках. Само же судно было подвергнуто самому детальному так называемому досмотру и оставлено на милость критских ветров и вод лагуны Балос.
Медуза же вышла из боя без повреждений, если не считать вышеупомянутую потерю головы. Как ни странно, капитана это нисколько не расстроило. Напротив, он заметил, что так даже лучше и запретил её ремонтировать.
Здесь уместно будет напомнить читателю мотив «безголового бога» — существа, чья сила пребывает не столько в отсутствующей голове, сколько в том пространстве, которое голова, будь она на месте, лишь заслоняла бы собой. Не берусь утверждать, что капитан знал это предание; замечу только, что он часто повторял, по свидетельству одного генуэзского купца, странную фразу: «Голова — это то, что мешает видеть». Также он часто произносил фразу «Всё или ничего», очевидно вкладывая в неё какой-то свой смысл. Предположу, что речь идёт опять же о голове, которой, с его точки зрения, было либо слишком много, либо слишком мало.
Тэнгу
С тех пор в его каюте, по свидетельству того же Бёртона, посетившего её однажды и не без раздражения описавшего царивший там беспорядок карт и минералов, висела единственная картина — японская гравюра с изображением крылатого длинноносого антропоморфного существа, изображенного крупным планом на фоне гор, которое, несмотря на крылья, поднималось в воздух взмахом веера. Бёртон не задержался на подробностях, лишь заметил в скобках, что художник, помимо крыльев счёл нужным снабдить летающее существо ещё и опахалом. Он отнёс этот факт к курьёзам восточного вкуса.
По краю же листа шла каллиграфическая надпись, которую Бёртон, по всей видимости, попытался скопировать, но передал так неумело, что уверенно опознать в ней можно лишь несколько знаков. К счастью, этих знаков достаточно, чтобы мы могли опознать их источник [1] — наставление Догэна из Сутры Гор и Вод:
«Вам надо изучать зелёные горы, взяв бесчисленные миры за свои образцы».
К
О происхождении капитана говорят различно. Одни относят начало его пиратской карьеры к островам Кикладского архипелага, к тем же водам, где несколькими годами позже искал славы лорд Байрон; ходит упорный слух, что они были знакомы, что якобы Байрон именно капитана называл «человеком, носящим свою смерть на плече, как иные носят канарейку или попугайчика». Достоверность этого слуха подтверждается его нелепостью: если бы кто-то и взялся придумать за Байрона метафору смерти, то наверняка выбрал бы что-то гордое и аристократическое — сокола, орла, или, на худой конец, ворона, но никак не канарейку или, тем более, попугая.
Один, по-видимому, сумасшедший матрос-арнаут, чьи показания сохранились в афинском судебном протоколе 1824 года, утверждал, что птица однажды поправила капитана в вычислении курса, произнеся числа человеческим голосом. Далее он уставился на присутствующую в зале статую Афины, с совой на плече и окруженную священными змеями, и сказал:
— Есть миры, на которые невозможно смотреть этими глазами. Другие миры требуют других глаз…
Более он не проронил ни слова.
Что касается личности К — здесь легенды не слишком подробны. Помощники капитана рассказывали, что человек этот, столь щедрый и рассеянный в вопросах приобретения и траты золота, становился предельно сосредоточен при упоминании некоего предмета, который он искал по всем морям и который описывали различно — то как перстень с камнем небывалой чистоты, грани которого никто не сумел сосчитать дважды одинаково, то как кристалл, меняющий очертания в зависимости от того, с какой стороны на него смотрят, словно у него не было постоянной формы, а была лишь бесконечная последовательность форм, скрытых одна в другой. Бёртон пишет об этом следующее:
«Обычные левантийцы, в своей типичной манере делать из мухи слона (у Бёртона дословно: раздувать гальку до размеров горы), без умолку твердили о "Сундуке Мертвеца" (Larnax). Однако в журнале смирнского портового смотрителя используется слово «энколпион» (ἐγκόλπιον) — медальон или ладанка. Похоже, этот "Сундук" был достаточно мал, чтобы капитан К. мог носить его у самого сердца, а внутри него лежал некий предмет, возможно, ограненный кристалл или осколок вулканического стекла».
И далее он замечает:
«...Здесь мы сталкиваемся с извечной слабостью человеческой природы — приписывать чужим помыслам собственные страсти и судить о великих тайнах исключительно по мерке своего кармана. То, что человек может бороздить моря ради того, что нельзя взвесить на весах или пустить в оборот, звучит противоестественно. Именно поэтому в кабацком дыму Леванта изящная шкатулка, хранившая в себе ценность совершенно иного, неземного порядка — кристалл, неизмеримый никакими деньгами, — неизбежно должна была превратиться в глазах портового сброда в вульгарный, окованный железом сундук, набитый сокровищами. А поскольку в матросских байках такое богатство всегда омыто кровью, его тут же окрестили Сундук Мертвеца».
Мне неизвестно ни одного портрета капитана, на котором было бы ясно изображено его лицо. Современники почему-то соскальзывали на птицу — та выходила прописанной до последнего пера, хотя и у всех по-разному, тогда как лицо капитана оставалось в тени шляпы, в дыму трубки, в неудачном ракурсе. Я не настаиваю на выводах; отмечаю лишь странность — и напомню только о гравюре из его каюты: существе, которое, как и полагается тэнгу, наделено крыльями, но летает не крылом, а веером. Быть может, кисти современников интуитивно чувствовали то же самое смещение: крыло — лишь знак полёта, а не его причина.
Есть и другая линия толкований, восходящая скорее к учёным кабинетам, чем к портовым тавернам: капитан искал не предмет, но проход. Ходит рассказ — приписываемый то мальтийскому иезуиту, то безымянному александрийскому книготорговцу, — будто камень в перстне, если долго в него всматриваться, показывал не отражение, а иное пространство, свёрнутое внутрь себя, где было тесно от углов, которых в нашем мире не бывает: не шесть граней куба и не восемь его вершин, а нечто большее, отбрасывающее в трёхмерный мир лишь свою тень, как куб отбрасывает тень в форме квадрата. Капитан, согласно рассказу, верил, что в этом свёрнутом пространстве находится нечто, принадлежащее ему самому — нечто, о чём он говорил уклончиво, называя то «остальными головами», то просто «остальными». К этому же ключу, хоть и с другой стороны, подбирается одно наблюдение, приписываемое — не без сомнений — некоему английскому оккультисту, безымянному автору Liber QS:
«Как обычный воздух, стянутый в одну точку, приобретает новые свойства и способен резать металл и дробить камень, так и лишнее измерение (axis mundi supplementalis), разлитое повсюду и оттого неощутимое, становится ощутимым и действенным, лишь подвергнутое свёртыванию (Coagulatio) в кристалл».
Камень или проход? Я считаю, что тут противоречия нет. Измерение, коротко говоря, есть измерение постольку, поскольку по нему можно пройти, — а свёрнутое, если пользоваться тем простым языком, который понятен пиратам и торговцам, оно вполне может выглядеть как камень.
Как бы то ни было, удача капитана в морском деле была общим местом всех преданий, кроме одного — того, что и является легендой в собственном смысле слова. По этой версии, капитан наконец нашёл искомое: в водах, которые одни относят к Эгейскому морю, а другие — к Азорским островам, уже далеко за Гибралтаром. Ему, как рассказывают, попался предмет — перстень ли, кристалл ли, — который он так долго искал. Свидетели с других кораблей — их было немного, и все они впоследствии расходились в подробностях — говорят, что «Медуза» на мгновение вспыхнула странным светом, как если бы её осветили не снаружи, а изнутри, из какой-то щели в самой сердцевине вещей, — и исчезла. Не затонула — эта разница подчёркивается во всех источниках с почти суеверной настойчивостью, — а именно исчезла, вместе с командой, с птицей, со всем своим грузом, не оставив ни обломков, ни пятна на воде.
Толкователи этого события расходятся принципиально. Одни полагают, что капитан нашёл [2] проход к своим «остальным головам» и воссоединился с ними в том свёрнутом пространстве, которое он так долго искал. Другие — и я склонен считать их правоту более вероятной, хотя вероятность в подобных делах есть понятие сомнительное, — полагают, что предмет, устроенный так, чтобы вмещать в себя больше граней, чем способен видеть глаз, не впускает искателя внутрь себя, а выталкивает его куда-то вовне, раскрывая новые и новые миры, с разными законами и разными «головами» для их исследования и постижения.
Что же касается птицы, то птицу с тех пор никто не видел. Впрочем, у берегов Хиоса и по сей день рассказывают о совах, чей крик подозрительно похож на человеческую речь, а взмах крыльев — на шелест веера, и советуют не задерживать на них взгляд.
Примечания
[1]: Происхождение листа, если верить единственному источнику, что берётся прослеживать его путь назад, восходит к некоему голландскому врачу Ост-Индской компании, служившему при фактории на острове Дэдзима в бухте Нагасаки. Известно, что он вёл дневник, и в нём есть запись, датированная 1799 годом: он приобрёл у торговца эстампами лист с изображением существа, названного ему словом, воспроизведённым на голландский слух как «тенгу», и скопировал в дневник надписи по краю листа. Его описание включает детали текста, упущенные Бёртоном, если, конечно, мы примем, что они описывали один и тот же лист.
Изречение Догэна из той же сутры Гор и Вод:
«...не сомневайтесь в том, что горы ходят, даже если это и выглядит не так, как человеческая ходьба».
и далее, комментарий Догэна из трактата «Гэндзёкоан»:
«Сказать, что нам не нужно использовать веер, потому что природа ветра постоянна, или что мы должны чувствовать ветер без веера — значит не знать ни природы постоянства, ни природы самого ветра».
Позже описание листа фигурирует в каталоге амстердамского аукциона, но как он попал к К, установить не удаётся. Что касается самой надписи — сомнение вызывает уже то, была ли она вообще прочитана капитаном: ни один источник не приписывает ему знания японского языка.
[2]: Именно в свете той догадки — что капитан искал не потерянное, а себе противоположное, — стоит вспомнить легенду об Изначальных Капитанах: каждый из них охотится за отсутствующим в себе качеством, что отражается в их именах. Капитан Тупо — ищет Изначальное Знание, Капитан Глухо — Изначальное Звучание. Капитан Хмуро — Изначальную Радость и так далее. Этот же мотив поиска противоположного много позже переосмыслил Борхес, вообразив роман-загадку, единственный ответ на которую — слово, ни разу не встречающееся в тексте. Но у капитана, которого мы, за неимением лучшего, называем лишь одной буквой К, дело устроено иначе: буква эта, как и всякая другая, ничему изначально не противопоставлена — она способна означать что угодно, сколько угодно много или не означать ничего вообще. Капитан К не ищет недостающее качество. Вечный поиск оказывается, если довериться этой догадке, лишь наружным видом вечного обладания — и, возможно, именно это и есть подлинная причина, по которой капитан, единожды найдя недостающее, тут же перестал существовать в том виде, в каком его можно было бы застать в одном-единственном месте.
