Э

Экспозиция называлась просто — «Э». На стене — широкая, как с советской демонстрации, кумачовая растяжка со словами «Человек человеку — всё что угодно, в зависимости от обстоятельств. — Довлатов».  Слово «человек» перечёркнуто одной линией, аккуратной, будто сделанной по линейке, а сверху подписано «искусство», от руки, чуть неровно, и неуверенно, будто автор сомневался, стоит ли вообще использовать это слово.

Я пришёл на выставку за полчаса до закрытия. Одинокий охранник скучал, прислонившись к стене. Слева и справа от него были две одинаковые межкомнатные двери, обозначенные «Ад» и «Рай»

Дверь «Ад» была ко мне ближе, я подошёл и я потянулся к ручке.

— Молодой человек. —  Охранник вышел из спячки. — туда нельзя.

— Нельзя? А почему тогда без ограждения?

— В этом и смысл, — сказал он, поправляя бейдж, который тут же снова съехал. — Искусство должно быть доступно и это, интерактивно. Потому и без заграждения. — Он кивнул на дверь. — Но руками трогать нельзя.

— Почему?

— Потому что экспонат.

— Понятно… А «Рай»? В эту дверь тоже нельзя?

— Само собой. Да вы не расстраивайтесь. Там всё равно ничего нет.

— Где нет? В «Рае» или в «Аде»?

— Без разницы. Обе двери ведут в одно помещение.

Он снова привалился к стене и потерял интерес к разговору. И тут я заметил то, что не заметил сразу: под мятым пиджаком, там, где у формы обычно проступает что-то функциональное — рация, шеврон, — виднелся краешек бейджика другого образца, ламинированного, с фотографией и надписью помельче. Я подошёл ближе, будто разглядывая ребус на соседней стене, и скосил взгляд.

«Куратор выставки».

Я вернулся к нему.

— Вы не охранник.

Он вздохнул — устало, но без раздражения, как человек, которого разоблачают примерно раз в неделю и который уже придумал, что на это отвечать.

—  Зависит от обстоятельств… бы вы прочли эпиграф на входе внимательнее. Вопрос в форме, а не в его содержании.

— То есть?

— Если я, куратор, в пиджаке с биркой музейного сотрудника, подойду к вам и скажу «дверь не открывается, потому что так задумано» — вы улыбнётесь и пойдёте дальше, думая, что это довольно претенциозно. Экскурсоводов вообще никто не слушает как людей — их слушают как функцию, вроде подписи под картиной, которая просто идёт рядом и что-то бубнит. Причём бубнит что-то такое, у чего нет и не будет никаких последствий. Правильно ты понял Пикассо или неправильно, согласен ты с искусствоведом или нет  — разницы для твоей жизни нет никакой.  Как сейчас говорят, не актуально. А вот если то же самое произносит человек в форме, и с дубинкой на поясе, — он кивнул на резиновую дубинку, действительно висевшую у бедра, слишком новую, слишком нетронутую, чтобы быть настоящей, — то это уже не просто мнение, это порядок. А порядок — он актуален, поскольку его нарушение имеет ощутимые последствия. Даже если это абсурд. Особенно если это абсурд. Улавливаете?

— Так дубинка тоже часть экспозиции?

— Дубинка — часть экспозиции. Пиджак — часть экспозиции. Я — часть экспозиции. Вы — часть экспозиции.

— Я?

— Конечно — Он развёл руками, будто извиняясь за размер собственной инсталляции. — «Влияние контекста». В каталоге выставки идёт под тем же номером, что и "Дверь". Просто без отдельной таблички — так эффектнее.

— И интерактивнее.

— Совершенно верно.

— Тот случай, когда форма работает лучше содержания? —я попробовал сострить.

— Форма и есть содержание. — ответил он, как мне показалось, устало.

Я посмотрел на дверь, потом на него.

— А если бы я всё-таки полез дверь открывать?

— Тогда бы я, как куратор, вышел из образа, снял бы дубинку и добавил интерактивности. Если автор сам участвует в охране произведения, то страховка с приличной скидкой. Так что я действительно охранник, по совместительству. И туда действительно нельзя — там темно и куча барахла свалена.

— Зачем?

— Экспозиция изначально задумывалась как бесконечная. Понимаете? Бесконечное количество вещей, каждая из которых является метафорой искусства. Замкнутое на себя, закольцованное пространство, по которому можно ходить вечно. И бесконечное количество предметов… С этим, конечно, возникла сложность, но ведь один и тот же предмет может быть понят по-разному, в зависимости от контекста. А контекст меняется постоянно вместе со зрителем. В одну и ту же воду…, как говорится… Но… зрители не поняли, критики отказались заходить на второй круг без удвоения шампанского… произошли «бюджетные несостыковки» со спонсорами. Одним словом, бесконечность сильно сократили и оставили, скажем прямо, самый примитив. Для доходчивости. Остальное сложили в эту комнату и свет выключили. Так что туда не надо. Можно расшибиться ненароком. Что, кстати, тоже будет метафорой. Идея «Смерть автора» давно потеряла новизну. У нас же будет «Смерть зрителя!» — Он грустно улыбнулся. — Очень неплохо для концепта. Но только вот страховка…

Я поблагодарил автора и пошёл дальше. Дальше — были:

Окно, распахнутое настежь, рама подвешена на леске к потолку.

Ёршик в стеклянном коробе, с табличкой про инструмент, который прикасается к тому, к чему не хочет прикасаться никто другой и поясняющая цитата: «Прежде всего, функция искусства — это катарсис, очищение... — Уилл Дюрант».

Ребус.

Кучка разноцветного мусора на паркете. Подпись: "Искусство смывает с души пыль повседневности.— Пабло Пикассо".

Окаменелое дерьмо мамонта на бархатной подушке.

Три небольших старомодных черных школьных доски с формулами.

Зеркало и напротив него — отрывной календарь.

Завершалась экспозиция пустым, отполированным до зеркального блеска, пьедесталом с подписью: «Красота — это очищение от лишнего. — Микеланджело».

У выхода сидела женщина в камуфляжной форме.

— Через пять минут закрываемся, — сказала она, не поднимая головы и протянула мне нарукавную повязку в таком же камуфляжном исполнении и надписью «РОТВА».

— Что это?

— Это — заключительная часть экспозиции. Само-перформанс с элементами эмержентности. Называется «Самозарождение автора». Наденьте повязку на руку… вот так… теперь подойдите к зеркалу и прочтите.

— Зачем?

— Затем, что вы должны почувствовать, как искусство и рефлексия, образно выраженные зеркалом, превращает вас из зрителя в АВТОРА. Попробуйте! Большинство нашей публики от этого просто в восторге. — произнесла она голосом, в котором угадывалось некоторое отсутствие энтузиазма. — Скорее, а то мы закрываемся.

— Я тогда дома посмотрю.

— Да вы что? Как можно? Вы упустите самое главное!

— Что я упущу?

— Как что? Атмосферу чуда, конечно! Мистический акт прикосновения к искусству слишком легко опошлить, низвести в обыденность… Надеть эту повязку в музейном пространстве (она сделала особый акцент на «музейном») — это совсем не то, что надеть её дома, в офисе или ресторане. Вы совсем, я вижу, не понимаете значения слова «контекст»… Я вам объясню по-простому, — она повернулась к транспаранту с цитатой из Довлатова, показала на него рукой и произнесла доверительным полушёпотом, — «контекст» — это то же самое, что «обстоятельства». Теперь понял? Ну… иди…

Я подошёл к двери. Обычная, тяжелая деревянная дверь, со стеклом и латунной ручкой. На этот раз никто меня не остановил — ни в форме, ни без. Я толкнул створку и вышел на улицу. Дверь за мной закрылась. Я обернулся и слегка дернул её на себя — просто чтобы проверить, хорошо ли она закрылась.