Аннушка

Нам всем грозит свобода
Свобода без конца

Д. Пригов

Город… Какой? Когда? Какая разница. Кажется, что время перепутало свои карточки, как неумелый фокусник, и теперь мосты и фуникулёры повисли между эпохами, соединяя то, что никогда не должно было встретиться.

Иду к нему. Зашла в лавку на углу, купила масла. Льняного. Для красок — но на краски денег не хватило. Только на масло. Флакон в кармане, тяжёлый, пахнет деревом и временем. Можно развести им последние крошки охры, что остались на дне тюбика. Можно просто носить с собой. Как талисман. Как доказательство, что я — художница. Даже без красок.

(Аннушка купила масло. Разлила его на рельсы. И всё покатилось. Может, я тоже разолью. Может, у него под ногами — рельсы. Может, он уже идёт по ним, не замечая.)

За мной — лиса. Рыжая, из тех, что живут где-то между витринами и сном. Вижу её краем глаза: скользнула в отражении аптеки, мелькнула между прохожими. Лисам плевать на масло. Лисам плевать на краски. Им вообще плевать на то, кем ты пытаешься быть.

Кафе на углу. Он сидит, курит, смотрит в одну точку. Всегда в одну и ту же. Как будто там рельсы. Как будто он едет по ним, не двигаясь с места.

— Явилась.

— Явилась.

Сажусь. Достаю флакон. Ставлю на стол между нами. Он смотрит.

— Что это?

— Масло. Льняное.

— Для чего?

— Для красок. Которых у меня нет.

Он усмехается. Не весело. Так — привычно.

— Значит, ты опять художница.

— Я всегда художница.

— Вчера была поэтом. Позавчера — той, что уезжает навсегда.

— Это всё одно и то же.

Под столом — хвост. Рыжий, наглый. Лиса устроилась у моих ног. Смотрит на флакон с любопытством. Интересно ей: зачем людям масло без красок? Зачем художнице, которая не рисует?

— Ты сегодня кто? — спрашивает он, не поднимая глаз.

— А какая разница?

— Никакой. Просто интересно.

— Сегодня я — Аннушка.

— Кто?

— Та, что разлила масло. На Патриарших. Под трамвай. Помнишь?

Он молчит. Затягивается. Дым поднимается — и в дыму лиса, призрачная, дымчатая.

— Помню, — говорит наконец. — Берлиоз упал.

— Потому что Аннушка разлила масло. Растительное. А может, льняное. Кто разберёт. Главное — разлила. И рельсы стали скользкие. И всё покатилось к чёрту.

Он смотрит на меня. В его глазах — что-то. Страх, что ли.

— Ты хочешь сказать, что я — Берлиоз?

— Нет. — Беру флакон в руки. Откручиваю крышку. Запах льна, дерева, свободы. — Ты хочешь быть Берлиозом. Ты хочешь идти по рельсам. Предсказуемо. Правильно. Шаг за шагом. Утром кофе, вечером кофе, между ними — ничего. И молишься, чтобы никакая Аннушка не разлила масло.

— А ты — Аннушка.

— Я — Аннушка. — Капля масла падает на стол. Янтарная, густая. — Я всегда разливаю масло. Под ноги. Под рельсы. Чтобы ты поскользнулся.

— Чтобы я упал под трамвай?

— Чтобы ты хоть раз сошёл с этих чёртовых рельсов.

Молчит. Смотрит на каплю масла на столе. Она растекается медленно, как время в этом кафе.

За окном — лиса. Стоит на мокром асфальте, смотрит внутрь. В её глазах — насмешка: «Думаешь, масло поможет? Думаешь, он сойдёт с рельсов?»

Не сойдёт. Знаю.

— Слушай, — говорю. — А ты никогда не устаёшь? Идти по рельсам. Знать, что будет завтра. Что послезавтра. Что через год.

Он смотрит в окно. На лису. На город, который падает в сумерки.

— Каждый день, — отвечает тихо. — Поэтому сижу здесь. Пью остывший кофе. Притворяюсь, что это — не рельсы. Что я — свободен.

— А на самом деле?

— А на самом деле боюсь. Боюсь разлитого масла. Боюсь соскользнуть. Упасть. Не знать, что дальше.

Дым от его сигареты поднимается, и я вижу: он — не Берлиоз. Он — трамвай. Который едет по рельсам. Который не может остановиться. Который давит всех, кто встаёт на пути.

А я — Аннушка. Которая разливает масло. Которая всегда, всегда разливает.

— Надо идти, — говорю.

— Конечно надо.

Встаю. Лиса под столом встаёт тоже. Беру флакон. Капля масла всё ещё на столе — блестит, янтарная.

Но я не иду к двери. Стою. Смотрю на него.

— В чём прикол? — спрашиваю. — Вот этих рельсов твоих. Этой несвободы.

— Прикол в том, — отвечает он, не оборачиваясь, — что я знаю, куда еду. А ты не знаешь, куда бежишь. Я — на рельсах. Ты — лиса с разлитым маслом. Мы оба в клетке. Просто разной.

Тошнит вдруг. От правды. От запаха льна. От того, что он прав.

Выхожу. Улица. Ветер. Флакон в руке.

Останавливаюсь. Открываю его. Выливаю масло.

Прямо на асфальт. На рельсы трамвая, который идёт по улице. Льняное, густое, янтарное.

Аннушка разлила масло.

Лиса смотрит. Усмехается. Уходит.

Трамвай едет. Скользит. Визжит тормозами. Останавливается.

Стою. Смотрю.

(Берлиоз не упал. На этот раз не упал.)

Разворачиваюсь. Возвращаюсь.

Он сидит. Как сидел.

— Вернулась.

— Разлила масло.

— Заметил. — Смотрит на мои пустые руки. — Зачем?

— Чтобы трамвай остановился.

— Остановился?

— Да.

Молчит. Затягивается. Потом — усмехается.

— Значит, ты думаешь, я — трамвай.

— Нет. Я думаю, ты — пассажир. Который боится выйти.

Он смотрит на меня. Долго. И я вижу в его глазах: он знает. Знает, что я права. Знает, что рельсы — это его выбор. Его свобода. Его клетка.

— Значит, нет свободы? — спрашиваю.

— Есть. — Он затягивается. — Свобода выбирать: быть трамваем или Аннушкой. Ехать по рельсам или разливать масло. Я выбрал рельсы. Ты — масло. Мы оба свободны. И оба в ловушке.

— Весело.

— До жути.

Пепел падает на стол. На каплю масла, что всё ещё там.

Время падает.

Мы сидим.

А на улице — трамвай стоит. Не едет. Просто стоит. Потому что Аннушка разлила масло.

И это — единственная правда.

Лисы бегут.

Трамваи стоят.

Масло разлито.

Свобода — без конца.

Без рельсов. Без красок. Без смысла.

Просто — выбор. Каждый раз. Заново.

И мы — выбираем.

Он — рельсы.

Я — масло.

И флакон пуст.